Прогулки с Хармсом

Часть первая.

Незамеченный юбилей

12 января исполнилось сто лет со дня рождения Д.И. Ювачева. Многим эта фамилия ничего не скажет. Если же расшифровать инициалы (Даниил Иванович) да привести перечень многочисленных псевдонимов (Чармс, Хормс, Хармс-Дандан, Хармс и т.д.), те же люди радостно улыбнутся: «Ну, как же, знаем, знаем, читали. Очень смешной писатель. Вот, например: Лев Толстой очень любил детей. Утром проснется, поймает кого-нибудь и гладит по головке, пока не позовут завтракать. Или как Хармс спотыкается то об лежащего Пушкина, то об валяющегося Гоголя».

Это так и не так. Речь действительно идет о Хармсе. Но об Гоголя и Пушкина спотыкался не он сам, а Гоголь и Пушкин друг об друга. Что же касается первого примера, так это и вовсе не Хармс, а очень искусная имитация стиля некоторых его миниатюр о литераторах прошлого и настоящего, сделанных много лет спустя после смерти автора. Кто-то находил эти подделки уморительно смешными и желал видеть в Толстом Ленина и в связи с официальным сюсюканьем по поводу его любви к детям. Другие видели в них бессовестное глумление над национальными святынями - Пушкиным, Гоголем, Толстым, Достоевским. Во времена моей молодости эти миниатюрки распространялись в самиздате, потом они стали фрагментарно появляться в молодежных журналах и газетах в разделах юмора с пометкой «Псевдохармс».

Сейчас полное их собрание и сведения о веселых имитаторах можно найти в сети в библиотеке Машкова под названием «Литературные анекдоты».

В наше истерически политизированное время появилась тенденция трактовать Хармса как социального сатирика. И действительно, нет ничего легче, чем видеть в семи старухах, падающих от любопытства из окна, людей, кончающих самоубийством от бедности. Спотыкание об Гоголя и Пушкина легко парадировать спотыканием об патриотов и державников, которые сначала обнимаются, потом дерутся и спорят, кто из них больше любит Родину, ибо куда ни плюнь - непременно попадешь либо в «патриота», либо в державника, либо в сталиниста в звании академика. Иногда и пародировать не надо. Достаточно просто добавить пару уточняющих слов. У Хармса есть текст, в котором люди со смешными именами бьют друг друга разными предметами. Велик соблазн заменить здесь «бил» на «убил» и добавить, чем убил: пистолетами (ТТ, Макарова, Стечкина), автоматом Калашникова, огурцом, мясорубкой или - для пущей социальности - кассовым аппаратом. Вот сценка: журналист, услышав на улице свист, высунулся из окна двенадцатого этажа нашего Дома печати и получил по морде. Другой журналист высунулся из окна телестудии - и получил по морде. Группа журналистов высунулась из Дома журналистов - и все получили по морде. «И правильно, - сказал, потирая руки, товарищ Главначжур Новопашин. - А ты не высовывайся». Здесь я добавил только журналиста (у Хармса высовывался он сам) и Новопашина. И журналисты высовываться перестали, а стали дружно ходить к товарищу Новопашину с планами прославления губернатора на предстоящую неделю. А если и происходят среди акул пера идейные разногласия, то вот такие:

- Я больше тебя люблю Собянина.

- Нет, я больше тебя люблю Собянина.

Вцепляются друг дружке в волосы. Новопашин разнимает.

- Я больше всех люблю Якушева.

- Нет, я больше всех люблю Якушева.

Дерутся. Новопашин утирает слезы. На балу прессы получают из специального рептильного фонда премии. Обнявшись, дуэтом поют: «Мы всех больше любим папу Яки».

Есть у Хармса тексты, которые и переделывать не надо, так как они один к одному описывают нашу теперешнюю действительность. Вот характерный диалог (1933 г.):

- Я писатель.

- А по-моему, ты говно!

Писатель стоит несколько минут, потрясенный этой идеей, и падает замертво. Его выносят.

Затем у Хармса ситуация повторяется с композитором, художником, химиком. Чем не описание внутренней свары в наших тюменских так называемых творческих союзах, особенно в писательском. Только замертво не падают. А бегут в администрацию, присягают на верность действующей власти, просят деньги, варганят оды, панегирики, дифирамбы, акафисты в честь начальства или их жен, получают эти деньги и гордо заявляют: «Я писатель!»

Аналогия литературного абсурда с абсурдом действительности вполне прозрачна. И тезис о социальном сатирике кажется убедительным. Однако нет ничего более далекого от истины, чем сведение творчества Хармса к социальной сатире. Более того, Хармс был решительным противником видеть в литературе лишь аналог жизни - натуралистический, реалистический, гротескный, сатирически заостренный или любой другой. Смею даже предположить, что эти экскурсы в социальное были побочным и случайным результатом его творчества, а не сознательным стремлением «отразить жизнь», чего так настойчиво требовала от художника как дореволюционная, так и советская критика. Для периода ОБЭРИУ, во всяком случае, мне это представляется бесспорным.

Хармса волновали и интересовали более глубокие философские проблемы. Перечень книг из его дневников и записных книжек, а также перечень авторов, на которые ссылаются исследователи, склонные видеть в Хармсе прежде всего мыслителя и философа (Платон, Аристотель, Декарт, Гегель, Кант, Флоренский, С. Булгаков, Витгенштейн, Хайдеггер, Паскаль, Галилей, Лосев, Мамардашвили, Выготский, Деррида, Сартр и т.д.), подтверждают это достаточно наглядно.

Впрочем, Хармса, дающего пищу для размышления и споров современным философам и теоретикам о проблемах пространства и времени, теории относительности, теории чисел, такого Хармса широкая, даже читающая, общественность, не знает. При жизни Хармсу, известному детскому писателю (благодаря Маршаку, который привлек его к сотрудничеству в детских журналах), удалось опубликовать только два так называемых «взрослых» материала, хотя писал он очень много - чекисты мешками вывозили при обысках рукописи. А обысков и арестов за его короткую жизнь (всего 36 лет) было целых три. Публикация и критический анализ этих работ осуществлен в основном за рубежом. Впрочем, есть и очень солидная отечественная монография: М. Ямпольский «Беспамятство как исток», изданная мизерным тиражом в Москве без указания даты (см. ту же сетевую библиотеку Машкова).

В ней кроме собственных и очень интересных воззрений самого Ямпольского достаточно подробно изложены результаты исследований западных ученых.

Кроме того, мир был изумлен, обнаружив в наследии Хармса классические абсурдистские драмы, написанные задолго («Елизавета Бам», 1927) до Ионеску и Беккета, что, кажется, противоречит моему прежнему утверждению о побочности социально-сатирического в его творчестве.

Конечно, такого Хармса, работавшего на самых высоких высотах и самых глубоких глубинах абстрактного мышления, пародировать невозможно. Не под силу это, разумеется, и мне. Поэтому ниже я ограничусь лишь несколькими абсурдистскими сюжетами нашей действительности, которая по степени концентрации абсурда значительно превосходит и Ионеску, и Беккета, и Хармса вместе взятых. А во что жизнь в этом абсурде претворилась бы под пером нашего героя, пусть вообразит себе читатель сам.

Часть вторая.

Сюжеты a la

Экологическая катастрофа или тайное становится явным

Лет тридцать тому назад народонаселение, благоденствовавшее доселе в бассейне рек Уральских гор, было озабочено странными аномалиями: в водоемах сдохла вся рыба, лягушки и улитки; мужчины стали стремительно лысеть и терять свою производительную силу; женщины рожали двухголовых детишек; старики и старухи исходили в неудержимом поносе, теряли вес и уменьшались в размере до полной дематериализации, т.е. исчезновения в буквальном смысле слова. Факт этого (исчезновения), однако, ни разу зафиксировать не удалось.

Это было особенно опасно, так как подрывало основы материалистического учения о вечности и неуничтожимости материи. Поэтому все материалы на эту тему были строго засекречены. Свалить все на ОРЗ, единственный диагноз, который в то время разрешалось ставить отечественной медицине, не удалось. Населению, в том числе и нашей области, было сообщено, что это эпидемия неизученного вида туляремии, распространяемой неизученным видом грызунов. Лекторы из Москвы на закрытых семинарах для особо проверенных и доверенных пропагандистов намекали на происхождение грызунов и самой болезни из секретных лабораторий одной страны. Те шепотом передавали эту закрытую информацию дальше, и умирать и рожать стало морально легче - все знали эту страну и жаждали ее уничтожения. В храмах на эту страну призывали божью кару, а умирающим с хвостами, лишними глазами и ушами отпускали все грехи скопом.

Однако недавно тайна приоткрылась. Оказалось, что в те далекие годы Генштаб проводил сверхсекретные военные учения под кодовым названием «Последний бросок на юг». В конце учений солдатам дали день отдыха. Они все дружно постирали свои портянки в реках и озерах. Последствия описаны выше. С тех пор солдатская портянка стала главным стратегическим оружием армии, затмив грозную силу атома и иприта с зарином. Стали готовить запасы портянок. Были созданы даже войска специального назначения, единственной функцией которых было ношение портянок 24 часа в сутки до почти полного истлевания байковой материи. В основном, эти части использовались на тяжелых работах по строительству офицерских дач.

До недавнего времени секрет не был известен в штабах вероятного противника. Но вот расплодившиеся общественные организации (НПО) продали этот секрет англичанам, с помощью булыжников и бордюрных камней в окрестностях и парках столицы. Наши доблестные чекисты собрали уже целый арсенал этих камней, но расшифровать подробности пока не могут, так как, чтобы привести аппаратуру в действие, на нее надо предварительно помочиться. Причем помочиться только посольской английской мочой.

Позор предателям и изменникам родины! Слава Думе и Президенту, начавших процедуру ликвидации этих организаций. Изучение мочи английских дипломатов продолжается.

С песней по жизни

Пьяные контрактники в горах Кавказа в поисках чачи (не хватило) набрели в окрестностях своей части на какой-то блиндаж. По их наблюдениям (в зависимости от степени поддатости), там скрывалось то ли пять, то ли восемь террористов. Большой Местный Начальник решил брать. И порадовать самого Главного Начальника давно обещанными обрезками с тех мест, где ничего после этого не должно было вырасти. Из столицы нашей родины был заказан спецрейс со спецтуалетом, оборудованным по всем правилам обрезальной техники. Местному умельцу была заказана спецшкатулка из сандалового дерева, с орлами и триколором. Когда все было готово, с песней «За нами Пупкин и Сталинград» пошли в атаку. Операцию поддерживали тяжелые вертолеты, тяжелые бомбардировщики, тяжелая артиллерия и две тяжелые подводные лодки класса «Курск». «Мы за ценой для Любимого Главного Начальника не постоим», - сказал Большой Местный Начальник.

Обратно шли с той же песней, неся на плащ-палатках своих боевых друзей. Ни террористов, ни их трупов в блиндаже и возле него не обнаружили. Дематериализовались. Бланки наградных листов, ордена и Золотая Звезда для тайного награждения Большого Местного Начальника, а также спецтуалет и спецшкатулка остались дожидаться очередной победоносной операции.

Ни мороз нам не страшен, ни жара

Спецоперация коварного Запада по замораживанию нашей страны провалилась. Несмотря на морозы возле памятников вождю мирового пролетариата после ныряния в рождественскую прорубь под красными знаменами с серпом, молотом и Иисусом собирались коммунисты, демократы, либералы, патриоты и черносотенцы и под лозунгом «Мы себя под Ленноном чистим» собирали подписи за закрытие Америки. Там же стояли люди в белых халатах и демонстративно поедали жареных кур в знак того, что спецоперация Запада по засылке в страну птичьего гриппа тоже провалилась.

Широкому празднику было места мало и неба было мало и земли

Вот и новый, и старый год и пр. и пр. и пр. накатили и укатили, «бешеные, как электричка». Страна пела и плясала. Главный начальник нашей родины летал по стране и везде ставил свечки, укреплял шест своей вертикали и выкидывал у него номера умеренного самообнажения; Дума изучала проект перехода на средневековый календарь; Министр обороны катался на лыжах так далеко и так высоко, что ни телефон, ни телеграф, ни радио его не досягали; солдатики военного вуза тоже повеселились - надо же и им отдохнуть от тягот службы, от постижения высокой науки и искусства командования и усвоения высоких понятий офицерской чести. Ну, повеселились. Ну, почти убили одного. Подумаешь. Одним больше, одним меньше из полутора тысяч небоевых потерь. Вот и министр, отдохнувший и посвежевший, так думает. «Я, - говорит, - думаю, что ничего серьезного там, в институте не случилось. А то бы, - говорит, - я бы знал. Это, - говорит - все НПО да журналисты, да так называемые солдатские матери раздули на английские деньги». Так и говорит. Все сказал прямо в эфир, всем. И депутаты это слышали. И поэтому в Думу на слушания его не пригласили. А арестованных весельчаков с гауптвахты выпустили. Одного офицера как кормящего отца. И правильно - гуманизм надо блюсти. Это ведь не бухгалтерша из ЮКОСа, которой даже по телефону с детьми не разрешают поговорить из опасения, что она даст им тайные инструкции по заметанию следов. А офицерам это сделать ЧЕСТЬ не позволит.

Опять глаза покрыл фисок и глина,

Мы снова спим и видим сны большого млина

Хармс

Но вот страна отпетросянствовала и снова погрузилась в сон, должно быть до масленицы (млин = блин). Начать что-либо делать никто не был в состоянии - всех рвало. И не оттого, что кто-то недоперепил. Это перманентное состояние последние шесть лет. И снится чудный сон стране о своем светлом будущем.

Вот идут послы разных западных стран. Идут со своими погаными хоругвями, гербами и флагами: «Земли наши велики и обильны, но порядка в них нет. Загниваем. Приходите нами володеть и править». Страна продрала глаза, видит - послы. «Господи! Опять! И так двести лет! Ни сна, ни отдыха измученной стране!» Хотели было уж опять послать по старому адресу, но тут встрепенулись славянофилы: «Негоже так, ребя. Ведь обещали же. Надо исполнять историческую миссию. С нами Бог». «Ладно, - говорит страна, - так уж и быть. Щас опохмелимся да наденем национальные одежды, да сядем на танки, и пойдем спасать вашу драную демократию. Только у нас будет строго. Мы ведь ваши пальмы повырубим и в березовые ситцы нарядим весь белый свет, пить будете квас, а из кока-колы самогон будем гнать». Похмелились, залили спирт в баки и канистры… ан ехать-то и нельзя - национальной одежды нигде найти не могли. А в шинели неудобно: скажут агрессоры. Так и ушли послы не солоно хлебавши. Пусть еще пока помаются. Как-нибудь соберемся.

Печальное заключение

Умер Хармс в 1942 году в ленинградской психушке. Полагают, что от голода.

Оптимистическое заключение

На вечный вопрос, чем же понимать Россию - умом или слепой кишкой - можно, пожалуй, дать такой ответ: по Хармсу. Ибо, как сказал бы Петя Трофимов в новейшей интерпретации Чехова: «Вся Россия - это Хармс. И мы еще увидим небо в стразах».

Отто КОХ

Справка

Даниил Иванович Хармс (настоящая фамилия Ювачёв; 17 (30) декабря 1905 - 2 февраля 1942) - русский, советский писатель и поэт.

Даниил Ювачев родился 17 (30) декабря 1905 г. в Санкт-Петербурге, в семье бывшего морского офицера. Учился в привилегированной петербургской немецкой школе Петершуле. В 1924 г. поступил в Ленинградский электротехникум, но вскоре был исключен и занялся сочинительством. В ранней юности подражал футуристической поэтике Хлебникова и Крученых. Затем, во второй половине 1920-х годов, отказался от «зауми» в стихосложении.

В 1925 г. Хармс познакомился с поэтическим и философским кружком чинарей, куда входили Александр Введенский, Леонид Липавский, Яков Друскин и другие.

С 1928 года Хармс пишет для детского журнала «Ёж» (его издатели были арестованы в 1931 г.). Тогда же он становится одним из основателей авангардной поэтической группы «Объединение реального искусства» (ОБЭРИУ). Позже политическая верхушка страны обьявила творчество группы «поэзией классового врага», и в 1931 г. деятельность ОБЭРИУ официально запрещается.

Хармс в этом же году обвинен в антисоветской деятельности и приговорен к трем годам исправительных лагерей. В итоге приговор был заменен ссылкой в Курск. Там Хармс находился до конца 1932 г.

По возвращению из ссылки продолжает общаться с единомышленниками и пишет ряд книг для детей, для того чтобы заработать себе средства на жизнь. Одновременно пишет множество коротких историй, театральных сценок и стихов для взрослых, которые при жизни не публиковались.

В 1941 году арестован повторно и умер во время блокады Ленинграда в отделе тюремной психиатрии от недоедания.

До времен перестройки его творчество ходило из рук в рук и печаталось в Самиздате.

Хармс был реабилитирован в 1956 г., однако долгое время официально его главные произведения в СССР не издавались.

Широко известен как детский писатель («Иван Иваныч Самовар» и др.), а также как автор псевдосатирической прозы («Случаи» и др.).

Из Протоколов допроса

Наша группа стала работать в области детской литературы с 1927 года. В область детской литературы наша группа привнесла элементы своего творчества для взрослых, т. е. заумь, которую я в предыдущем протоколе назвал контрреволюционной. Наиболее заумными являются следующие мои детские произведения: «Иван Иванович Самовар», стихи «О Топорышкине», «Как старушка покупала чернила», «Во-первых и во-вторых» и др.

К наиболее бессмысленным своим стихам, как, напр., стихотворение «О Топорышкине», которые ввиду крайней своей бессмыслицы были осмеяны даже советской юмористической прессой, я относился весьма хорошо, расценивая их как произведения качественно превосходные, и сознание, что они неразрывно связаны с моими непечатающимися заумными произведениями, приносило мне большое внутреннее удовлетворение. Я должен был, ввиду предъявляемых требований, в дальнейшем несколько отойти от прямо заумных произведений, типа указанных выше, и начать писать несколько более конкретно. Однако такие мои вещи, как «Миллион» и «Что нужно заготовлять на зиму», не стали от этого менее политически вредными, контрреволюционными, чем произведения вышеназванные.

В обоих, и в «Миллионе», и в «Заготовках», общественно-политические темы сознательно подменены мною естествоведческими темами. В «Миллионе» тема пионерского движения подменена мною простой маршировкой, которая передана мною и в ритме самого стиха, с другой стороны, внимание детского читателя переключается на комбинации цифр. В книжке «Что мы заготовляем на зиму» тема о том же пионерском лагере подменена мною сознательно темой естествоведческой и внимание ребенка переключается на те предметы, которые необходимо заготовить на зиму. Я квалифицирую эти книжки как политически враждебные современности...

Резюмируя свое показание, признаю, что деятельность нашей группы в области детской литературы носила антисоветский характер и нанесла значительный вред делу воспитания подрастающего советского поколения. Наши книжки отрывали читателя от современной конкретной действительности, действовали разлагающим образом на воображение ребенка...

...В основе моей антисоветской деятельности, о которой я показывал ранее, лежали политические взгляды, враждебные существующему политическому строю. В силу того, что я обычно и намеренно отвлекал себя от текущих политических вопросов, - я принципиально не читаю газет, - свои политические воззрения я оформлял при помощи близких мне людей - членов моей группы. В беседах с ними я выявлял себя как сторонника и приверженца политического режима, существовавшего до революции. Будущее страны рисовалось мне как реставрация этого строя. Я ждал этого момента, с тем, чтобы сразу после его завершения приступить к активнейшей творческой деятельности.

Я полагаю, что реставрация старого режима предоставила нашей группе заумников широкие возможности для творчества и для опубликования этого творчества через посредство в печати. Кроме того, я учитываю и всегда учитывал, что мои философские изыскания, идущие по пути идеалистической философии и тесно соприкасающиеся с мистикой, гораздо более созвучны политическим и общественным формам дореволюционного порядка, чем современному политическому строю, основанному на материалистической философии. Моя философия, которую я разрабатывал и искал, сознательно отрешившись от современной мне действительности, изолировав себя от влияния этой действительности, глубоко враждебна современности и никогда не сможет к ней приблизиться. Это видно хотя бы из того положения, что я считало неприемлемым для себя, в силу своих философских воззрений, прикладную направленность науки. Только тогда, по-моему, наука достигнет абсолютных высот, будет способна проникнуть в глубину тайн мироздания, когда утеряет свой утилитарный практический характер. Понятно, насколько это противоречит современным установкам на науку, трактуемой большевиками как один из рычагов для построения социалистического общества. Естественно, что, сознавая всю глубину противоречия, лежащую между моими философскими взглядами, моим творчеством и современным политическим строем, я искал для себя оформления своих политических воззрений, т.е. наиболее близкой для меня формы политического правления. В беседах с Калашниковым, Введенским и др., подчас носивших крайне антисоветский характер, я приходил к утверждению о необходимости для России монархического образа правления. Поскольку эти беседы повторялись изо дня в день, я все более свыкался с мыслью о необходимости разрушения советской политической системы и восстановления старого порядка вещей. Грядущая перемена стала для меня как бы само собой разумеющимся положением, причем характер этой перемены был для меня в значительной степени безразличен...

Даниил Хармс (подпись)