Страшный везунчик

Во время съемок «Мы из джаза» все ждали, как актер запоет «Слуха музыкального у меня действительно нет» С Евгением Евстигнеевым в фильме «Зимний вечер в Гаграх»

Панкратов-Черный по праву может считаться страшным везунчиком. Во-первых, выжил, когда его репрессированная семья умирала с голоду на Алтайщине. Уцелел, когда (абсолютно случайно!) не угодил за решетку за… стихи, а затем - когда едва не погиб в страшнейшей автокатастрофе, предсказанной ему астрологом Павлом Глобой с точностью до дня и часа. Ну и, в-третьих, потому, что с раннего детства мечтал работать в кино и работает.

ВЗЯЛ ПОРТРЕТ СТАЛИНА И… ОБ КОЛЕНО

- Александр Васильевич, первый вопрос - о вашей родословной. Вы говорили, что ваши предки…

- …казаки - Гузевы и Токаревы. Причем не Гусевы, а Гузевы - от слова «гузка», то есть «задница», «куриная жопка», потому что, когда казаки отступали и тылы надо было прикрывать, противника преследующего останавливать, прикрывали «гузкой». Вот оттуда отцовский род и пошел - с Черниговщины, с Украины, от запорожцев. А материнский род - Токаревы - от «тока», «тетерев токовал», охотничими были. Древнейшие фамилии. Четыре поколения Токаревых служили в личных охранах царей. Дед мой, Яков Трофимович, - кавалер офицерского ордена Владимира за Первую мировую войну, кстати, сопровождал Николая Второго, когда он был арестован. Самое интересное, что перед Екатеринбургом (не потому, что большевики отстранили, сам царь приказал: мол, голубчики, ну что меня охранять, меня новая власть охраняет) Николай всех сопровождавших домой отослал. Наивный…

Дедушка в 1927 году был сослан с семьей в Сибирь, и так там вся семья и застряла. Мама была самая младшая в семье - 1910 года рождения. И вот семнадцатилетней девушкой из ссылки с Алтая она сбежала с комсомольцем Иваном Панкратовым, чью фамилию я и ношу. Это ее первый муж, он был военным человеком. По рассказам мамы, пропал без вести в 1946 году, в Японии, где служил в военной разведке. Но она так и оставила его фамилию, чтобы в будущем не преследовали…

Когда вышла замуж за моего отца, у меня уже была сестричка Зиночка, а другие братик с сестричкой, рожденные мамой раньше, погибли во время войны от голода. А в 1952 году и мама попала под репрессии, но ей через знакомых помогли: в ссылку с двумя детьми она попала в деревню Конево, куда был сослан дед. Тяжело ее приняли. Дед сказал: что, мол, большевистская сучка, добегалась?

- Он так ей и не простил побега?

- Ну конечно, потому что она сбежала, а в это время погибли трое ее братьев, трое пошли по лагерям, одну сестру застрелили, еще одна сестра вообще неизвестно как и где сгинула…

- Все эти годы они не поддерживали отношений?

- Мама вообще не знала, жив ли дед - офицер царской армии. Я думаю, деду «повезло», что он в 27-м году был сослан, потому что уже в 29-е годы начались самые глобальные репрессии… Но я всегда говорю на встречах со зрителями: «Спасибо Советской власти!» Ведь благодаря ее заботам я родился и вырос в Сибири, в алтайской глухой деревне, где не было электричества, радио и единственной радостью было кино. Нам привозили кинопередвижку раза два в месяц, а зимой так вообще один фильм привезут, потому что дороги заметало - не проехать. И что, кроме кинематографа, я ничего-то в жизни и не видел с детских лет. Поэтому и полюбил кино. С детства и мечта у меня была - вырасти и делать кино. Потом узнал, что кино делают режиссеры, а в основном они работают с артистами. Я думал: о, сначала надо стать артистом, а потом идти в режиссуру.

Сценарий выстроил, и у меня все так и шло… Я книжки читать любил, сказки слушать, сам писал стихи, сочинял, придумывал, фантазировал что-то. Нельзя сказать, что это дедушку нервировало, но очень волновало. Он мне всегда говорил: «При большевиках живем, привыкай к физическому труду, надо быть работящим: учись пахать, дрова колоть, лес валить, землю копать, тогда выживешь». Он очень за меня переживал и очень жестоко наказывал - бил, порол как сидорову козу вожжами… Когда хватал вожжи или ремень, я так, тю-тю-тю-тю, быстренько залезал на тополь, который рос у нас в палисаднике, и прятался в листве так, что он меня даже видеть не мог.

- Помогло дедушкино воспитание?

- Ну а как же, и до сих пор помогает… Самое интересное, что прошло уже столько лет, и я приехал недавно с друзьями к себе в деревню: домика нашего, в котором мы жили, уже нет, но стоит, сохранился этот потрясающий тополь. У меня сравнение такое: этот тополь, как дуб в «Войне и мире» Толстого, - дерево, пытающееся обнять небо.

- Какие еще остались яркие воспоминания детства?

- Когда умер Сталин, мне было уже четыре годика - пятый… Всадник скакал с почтой и всякими сообщениями, потому что к нам из района машинами не добраться, да и машин-то не было. И вот всадник скачет: срочное сообщение! Всем собраться! Тревожно так… И нам, ребятишкам, сказали: «Сидите все дома». Ну и сообщение: умер Сталин. И вот я запомнил - дедушка мой вбегает, а мы с сестрой на печке сидим, суетливый такой, огляделся, никого вроде нет, и… к портрету Сталина. В красном углу висел портрет Сталина, на который дед, набожный человек, все время крестился, перед тем как сесть за стол. Я был уверен, что Сталин - это что-то великое, как икона. А тут дед, не крестясь, встал на софу, взял портрет Сталина и… об колено. Говорит: «Все, ирод». Сломал этот портрет и в русскую печку бросил, а за портретом стояла наша родовая икона Николая Угодника. Вот на кого он крестился, оказывается. Но икону все-таки спрятал, чтобы не было кривотолков.

И второе потрясение у меня было в 1961 году. Помню, на «грудке» (это весенняя проталинка такая - «грудок» мы ее называли) я ребятам рассказывал содержание потрясающего фильма «Бродяга» с Раджем Капуром (кто бы мог подумать, что позже я с ним познакомлюсь?!), который взбудоражил всю деревню. И вдруг смотрим: всадник скачет. И крик такой несется: «Лю-ю-ди, твою Бога мать! Лю-ю-ди, свет клином сошелся!» Мы в ужасе думаем, ну все, конец света. А он скачет, матом ругается, хохочет… Люди крестятся… Оказывается, Гагарин в космос полетел.

«МЫ С ЕВСТИГНЕЕВЫМ ИЗ ОДНОГО ГНЕЗДА»

- Александр Васильевич, есть такие темы, которых в беседах с журналистами вы избегаете?

- В принципе мне все равно! Но я терпеть не могу, когда спрашивают, с кем живешь, с кем спал… Вот эта вся грязь - ужасно! Сразу отвечаю, что живу с женой, зовут ее Юля. Считаю ее своим ангелом-хранителем, она мой и секретарь, и менеджер, и телохранитель. Без нее я голодный и несчастный. А остальное - в далеком прошлом… Хотите, вместо этого я вам расскажу удивительную историю, как я попал в кино?

Мы жили в ссыльной деревне в такой глуши, что я «лампочку Ильича» впервые увидел в десять лет. О том, что лампочка и радио существуют, я, правда, знал из кино. К нам, как я уже говорил, изредка приезжала кинопередвижка, привозили генератор на солярке, дергали за какой-то шнур, и я смотрел свой любимый фильм про Чапая или «Мы из Кронштадта». (Я даже и подумать не мог, что когда-нибудь буду учиться у самого Ефима Львовича Дзигана, автора «Мы из Кронштадта».) Мороз градусов под сорок, лютая зима, ночь… Я сижу на кухне, пишу стихи. И тут открывается дверь и заходит… Изольда Извицкая. Представляете мое состояние?! Оказывается, наша потрясающая кинозвезда ехала с премьерой фильма «Сорок первый» из Кемерова в Новокузнецк, у них забуксовал автобус, и они застряли напротив нашего поселка Холмогоровского. Негде ночевать, и они пошли на единственный огонек, который горел.

Волшебная женщина невероятной красоты! Как фея из сказки какая-то, а я, кстати, с детства люблю сказки. Она улыбается: здравствуйте. Замерзшая, лицо необыкновенное, мне казалось, если прикоснуться пальчиком - там шрам останется, такое нежное у нее лицо было. Я разбудил маму, она пельменей сварила. Они покушали, чаю попили и сразу легли спать. Утром рано я их провожал, и Изольда подарила мне открыточку со своей фотографией, черно-белую, - и говорит: «Саша, что тебе написать на память?» - «Не знаю». - «А о чем ты мечтаешь?» - «Я мечтаю работать в кино», - говорю. И тогда она написала: «Санечка, твоя мечта обязательно должна сбыться. Я в это верю. Изольда Из.». Открыточку эту храню до сих пор…

Прошли годы, я поступил в театральное училище в городе Горьком. А у Изольды в городе Дзержинске, под Горьким, дочка у мамы живет, она приехала навестить дочку, и ее пригласили на встречу со студентами в наше училище. И я к ней подошел, говорю: «А помните, как вы у нас ночевали?» А прошло лет пять уже с того момента. И она меня вспомнила. Я ей напомнил про надпись на открытке, и она очень обрадовалась: «Вот видишь, мечта уже сбывается!..» А потом, спустя годы, встретил ее в коридорах «Мосфильма», мягко говоря, в грустном виде, в грустном состоянии. «Здравствуйте, Изольда». - «Здравствуйте, Санечка. Вот видите, ваша мечта сбывается, а моя умирает…» Спасти ее мы так и не смогли, хотя, наверное, было можно, если б дали работу, если б дали возможность сниматься. А с ней так же, как с Танечкой Самойловой, поступили. Танечке предложили сниматься в Голливуде, но сказалась элементарная зависть - запрещали, «не пущали»…

- Это правда, что вы сбежали из дома, чтобы поступить в театральное училище?

- Да. Мама была против. Потому что все мужчины у нас были офицерами и жили мы очень бедно. И мама, напуганная репрессиями, очень боялась, что ее Сашка, если пойдет в интеллигенцию, сможет лишнее где-нибудь сказать. В том, что эпоха репрессий вернется, она не сомневалась. Поэтому мама говорила: «Саня, иди в офицеры. Кормежка казенная, одежка казенная». Шутила: «Ты у меня же страшненький, а за офицерами всегда симпатичные девчонки ухлестывают. Глядишь, жена будет - красавица».

- А почему она называла вас «страшненьким»?

- Я же был чудовищно конопатым, маленького роста, очень смешным. Во всяком случае, девчонки на меня внимание мало обращали. Может быть, поэтому у меня всегда было такое сверхповышенное внимание к женскому полу. (Смеется.) Я их изучал, ну как же так: они на меня не обращают внимания. Что во мне такого ущербного?

- Итак, сбежали вы…

- Не то чтобы сбежал. Мама уехала в Тимертау навестить брата, моего дядю, которого освободили из лагерей и реабилитировали, он был болен и боялся, что они больше не увидятся. Оставила нам с сестрой какие-то деньги, ну а Зиночка, моя старшая сестра, говорит: «Санька, пока мамы дома нет, беги в артисты!» И все деньги, какие были у нас, мне отдала. И я решился. По справочнику посмотрел: оказывается, везде экзамены в театральные студии прошли. И в Новосибирске, и в Иркутске… Я вычислил, что остался единственный вариант - Нижний Новгород, город Горький. Вот я через всю Россию в Горький и поехал.

У меня была в детстве потрясающая убежденность (может, это бабушка мне внушила), что детей нельзя обижать, нельзя наказывать, им нужно помогать, кормить… Поэтому я был уверен, что не умру с голоду! Я верил всегда в доброту и ни разу не ошибся. Мне в жизни встречались удивительно добрые люди. Если бы их не было, я навряд ли чего-нибудь добился.

- Как вас встретил город с «добрым» названием Горький?

- На вокзале меня остановила цыганка и как принялась хохотать. Ну, я был очень смешной: в сандаликах на босу ногу, коротенькие штанишки, простроченные желтой ниткой, самые лучшие из тех, что были, и авоська, в которой рубаха скомканная белая, в этой же рубахе в газете были завернуты сэкономленные в дороге полбуханки хлеба, огурец, пара яиц. Вот так я шел в артисты поступать… Цыганка, хохоча, говорит: «Мальчик, подойди сюда». Я подошел. А я всегда очень уважал цыган и сейчас уважаю, у меня был друг детства Миршан, я часто бывал в бродячем таборе, который каждое лето стоял неподалеку от деревни, и меня они за своего принимали…

Она говорит: «Дай погадаю». Я сразу хвать за трусы, у меня в них пришитый сестрой карманчик, чтобы я там деньги, десяточку свою прятал. Цыганка еще больше рассмеялась: «Не бойся, деньги не трону! Дай руку…» Я дал. «Мальчик, хорошая у тебя будет судьба - все сбудется. Приехал, наверно, куда-то поступать?» - «Да». - «Поступишь. И потом все будет хорошо». Так и случилось: я поступил. Что интересно, на экзамене я читал стихотворение «Буря мглою небо кроет «, и вся приемная комиссия хохотала страшно, потому что у меня говор был чудовищный, алтайский - знаете, скороговорочкой говорить. То есть буря у меня в три секунды закрывала небо, и дитя также быстро плакало, это вызывало смех жуткий. Потом преподаватели мне рассказали, что в этом же училище учился Евгений Евстигнеев и, как ни странно, тоже на экзамене по речи читал «Буря мглою небо кроет». Фантастика! Только он сплевывал после каждого слова. «Буря… тфу… мглою… тфу… небо… тфу…» Когда его спросили, почему он сплевывает, ответил: «Холодно!» Я в 1964-м поступил, а он в 56-м, кажется, уже закончил. Когда позже судьба меня с Евгением Александровичем свела, он мне частенько повторял: «Санька, не забывай - мы с тобой из одного гнезда!»

- Как проводили студенческое время?

- Мы работали. Мама помогать мне не могла, а стипендия была 20 рублей, три рубля еще квартирных давали, так как общежития не было. Мы вчетвером комнату снимали в складчину - по два пятьдесят с носа, а по вечерам подрабатывали. Как? В театре были заняты в массовках - это была гениальная практика для нас: почти каждый день мы выходили на сцену с профессиональными актерами, и нам еще платили деньги за это. И педагоги говорили: «Вот смотрите за этим артистом. А за этим не надо смотреть!» Поэтому мы уже знали, что такое плохой артист и что такое талантливый, хороший.

ОТ ГИБЕЛИ СПАСЛО БИОПОЛЕ

- Расскажите полукриминальную историю о том, как вам запретили писать стихи.

- Обычная история… К тому времени я уже вовсю публиковался даже в центральной прессе - в журнале «Юность», «Комсомолке». А это стихотворение («Мы все живем, у всех есть право…») было опубликовано в 1967 году в газете «Советская культура», ну и пошло гулять в самиздате среди студенчества…

Мы все живем, у всех есть право.
Но прав ли тот, кто врал, и тот,
Кто на правах, как ром на травах,
На браво вырастил живот?
И восседая в тесных креслах,
О Преснях пресно говоря,
Искал подтекст в прелестных песнях,
Всех уверяя, что не зря.

Я же пострадал не только за него. Меня вызвали в КГБ, жестко поговорили. Взяли подписку, что я больше писать стихи не буду. Я был тогда уже студентом театрального училища. Ну я и завязал со стихами….

- Вообще?

- Ну как вообще?! Писать я писал, девушкам дарил, друзьям, конечно, но ничего не публиковал. И вообще я ко многим своим стихам серьезно не относился. Просто они сами собой рождались, в них я высказывал то, что не мог высказывать вслух. Кстати, мама на полном серьезе запрещала мне писать стихи - боялась, что меня за них посадят. Она была и против того, чтобы я стал актером. Говорила: «Не ходил бы ты, сынок, в артисты, - там разврат сплошной!»

Однажды я пригласил маму на спектакль по Шиллеру - она раньше никогда не была в театре. И, когда на сцене в меня воткнули кинжал и я упал, она вскочила с места в первом ряду и закричала: «За что сыночка-то моего зарезали, гады?!» Пришлось мне поднять голову и сказать: «Я не умер». И меня унесли со сцены. А зал весь заржал, и на сцене все попадали… А когда она увидела, как я в фильме «Десять лет без права переписки» снимаю штаны и у меня нет ноги, ей стало плохо. Хорошо, что было кому поддержать. Вместе с ней фильм смотрело полдеревни. В Кемеровской области в городе Белово кинопрокатчики, когда шел новый фильм с моим участием, непременно приглашали маму на просмотр. Она предупреждала: «Я с подружками», и за ними пригоняли автобус. Они садились в первом ряду и смотрели, «как там Шурка сегодня сработает»…

- Среди ваших близких друзей были Георгий Бурков, Вадим Спиридонов, Олег Даль. О каждом из них написано столько, что не разберешься. Что ни судьба, то трагедия. Например, что случилось с Далем? Кто-то говорит - сердце, кто-то нашел в его дневниках фразу: «Устал жить»…

- С Далем совсем другая история. Он закодировался, и ему нельзя было пить. Мы же с ним договорились, что он приедет с супругой Лизой ко мне в Махачкалу: я тогда запустил как режиссер фильм «Похождения графа Невзорова», и у меня предполагались съемки на Каспии. Он отказывался, мол, нет денег. А я говорю, оформим тебя «артистом-окруженцем», какой-нибудь эпизод для тебя придумаем, дадим номер бесплатно, отдохнешь, заработаешь.

Лиза - монтажер хороший, поможет с отбором материала. Он обрадовался: «Прекрасно! Лизе будет на пользу морской воздух». А у нее тогда астма развивалась. Словом, согласился, только попросился съездить в Киев на кинопробы. Уехал, а через три дня, я помню, мы сидели в Доме кино - я, актер Гена Бортников и еще кто-то из артистов. Ко мне подошла метрдотель Лариса Ивановна и говорит: «Сейчас позвонили из Киева, умер Олег Даль». Это для нас всех был страшный удар. Позже узнал, что он встретил своего однокашника, с которым вместе учился в театральном, и тот его уломал: «Давай выпьем, давай выпьем». А я помню, когда похоронили Володю Высоцкого, у нас компания была во время похорон - я, Василий Ливанов, Олег Даль, Валентин Смирницкий, Танечка Лаврова, - все выпивали, поминали Володю, а Ливанов и Даль ни капли, только кофе, кофе, кофе. Олег говорит: мы «зашились», поэтому не будем выпивать. Для меня было удивительно, что он все-таки выпил. Потом ходили слухи, якобы Высоцкий изобрел «секрет», когда «торпеда» не срабатывает. Кстати, много писали о том, что сам он кодировался, но, насколько я знаю, это неправда.

Эдик Володарский рассказывал мне другое. Однажды они пошли «сдаваться» в клинику Довженко. Их уложили на кровати, и Довженко поливал их водкой и приговаривал всякие заклинания. И одна крупная капля попала Володарскому в рот, и он ее смачно проглотил. Высоцкий стал ухахатываться, и Довженко их обоих выгнал.

- Александр Васильевич, мне Людмила Петровна Сенчина рассказывала про предсказание насчет вас и Талькова (она с ним дружила). Хотелось бы услышать из ваших уст, как было на самом деле?

- Это я потом узнал, что, оказывается, Игорьку не один раз предсказывали гибель… А этот случай произошел примерно в конце восьмидесятых, когда мы отдыхали в Ялте, в ресторане, в веселой и шумной компании. У Игоря были концерты, у меня - съемки, а жили в одном отеле. Подошел Паша Глоба. И начал разговор за астрологию. Но, во-первых, Игорь очень скептически относился к этому (да и я сам тоже). Шутка за шуткой, а Игорь-то парень такой крутой был, и поскольку мы на грудь приняли уже крепенько, вели серьезный разговор за Россию, а тут, на тебе, астролог какой-то! Мы ему, мол, что ты врешь, народ обманываешь? А он: «Хочешь и тебе предскажу?» Игорь: «Ну на, предскажи». Он ему и предсказал. А я вижу, конфликт нешуточный назревает, и думаю, дай, разряжу обстановку, а он и мне предсказал. Глоба сам удивился: странно, у вас совпадение, в один день и в один час погибнете. Но вот видите, я живой остался. Конечно, мы оба несерьезно отнеслись к этому предсказанию и быстро о нем забыли. Вспомнил я об этом лишь седьмого октября 1991 года.

А днем раньше мы возвращались из Адлера в Сочи, измотанные ночными съемками. Ехали на машине, не думая особо о скорости, только бы быстрее добраться до гостиницы и отоспаться. Попали в жуткую аварию. Машина - вдребезги. Не знаю, как остался жив, верно, чудом. Правда, все ребра переломал и башку проломил. И лишь потом в новостях я услышал, что вечером 6 октября Игорь Тальков был застрелен в Санкт-Петербурге. Много позже Джуна объяснила, что у меня очень сильное биополе, оно-то и спасло от гибели.

ТЕЛЕВИЗОР ИЗ ВОРОНЕЖА

- Правда ли, что у вас совершенно нет музыкального слуха?

- Слуха музыкального у меня действительно нет. В юности мне по носу кастетом шибанули, а на кончике носа, оказывается, нервные окончания, связанные со слухом.

- Как же вам удалось спеть знаменитую песню «А ну-ка убери свой чемоданчик» из фильма «Мы из джаза»?

- Это веселая, нет, скорее, даже грустная история. Композитор Анатолий Кролл чуть с собой не покончил, потому что он с пеной у рта доказывал Шахназарову, что петь должен сам Панкратов, что таких голосов больше не существует. А Шахназаров ему отвечал: «Толя, я знаю Сашу со ВГИКа, он тебе не споет». Но тот настаивал.

Мне налили для храбрости два стакана водки. Я встал к микрофону и как заорал! Бедный Кролл упал. Вся группа хохотала до слез. А потом Владимир Карлович Шевцик, кинооператор, вышел и спел прекрасно. До сих пор все думают, что это я пою. Один в один повторил мой голос.

- Какие самые невероятные байки и слухи вы о себе слышали?

- Я лично слышал две истории. То, что Панкратов-Черный - известный российский мафиози, подпольный мультимиллионер или, наоборот, нищенствует, живет на крыше и стреляет деньги у знакомых режиссеров. Ой, каких только слухов о себе я не слышал - книгу впору издавать! Какая-то газета писала, что я самый высокооплачиваемый актер в России. После этого мне стали звонить друзья и коллеги и просить в долг тысчонку-другую долларов. А когда я отказывал, возмущались: вот на шестисотом «Мерседесе» ездит, а пять тысяч баксов одолжить не может!

А когда я однажды в интервью рассказал про эти слухи и сказал, что у меня на самом деле даже и телевизора-то нет, то мне из Воронежа прислали в подарок новенький телевизор. Очень хороший, он у меня до сих пор на даче стоит.

Андрей КОЛОБАЕВ